Изменяют сердцем

Мне нужно было давно рассказать ей о том, что гложет меня уже долгое время. Во мне накопилось чрезвычайно много равнодушия, за что я чувствую себя виноватым. Не уверен, что такое вообще возможно, ведь одно утверждение противоречит другому... а кто-то когда-то сказал мне, что жизнь человека не может не быть противоречивой, иначе это вовсе не жизнь, совсем не человек. Но одно я знаю абсолютно точно: мой страх разорвать с ней так же велик, как нескончаема её жажда быть со мной постоянно, безвозмездно, преданно и самое страшное - навечно. Я обещал ей, что если разлюблю ее, то не расстанусь с ней до тех пор, пока ее любовь ко мне тоже не пройдет. Я обещал подарить ей кольцо с большим бриллиантом. Я обещал выжимать сок из апельсинов и лимонов и приносить ей в постель по утрам. Я обещал, что она никогда не будет готовить мне, если сама не захочет. Я обещал ей красивую свадьбу, мощную большую машину (у нее мания на все большое), дом в Ницце, детей... Я обещал, что она ни в чем не будет нуждаться. Я обещал ей счастье... Но наше будущее стало намного важней нашего сейчас. И что же это, сейчас?
Сейчас я иду на свидание с другой девушкой. А она сидит дома и думает, что я... у меня от нее семь пропущенных вызовов и пять прочитанных сообщений. Она не знает, где я. У меня не нашлось ничего, что могло послужить моим алиби. Я заставляю ее нервничать, беспокоиться, тревожиться, убиваться по себе, а я в свою очередь спокойно шагаю на встречу с абсолютно незнакомой мне девушкой, оправдывая себя тем, что я устал и хочу попробовать чего-нибудь новенькое, освежить голову, навести порядок в своих чувствах и успокоить эмоции. Потому что невозможно терпеть: мысли чешутся, чувства играют в молчанку, а эмоции зудят.
Я решаю написать ей. Пишу, что у меня деловая встреча и не могу ответить на звонок, и сам скоро позвоню. В ответ от нее приходит просто «ладно», которое ранит своим хладнокровием и недоверием. Она сама ненавидит, когда я так пишу ей и знает, что ее «ладно» затронет меня. Это «ладно» означало, что она сидит и ждет моего звонка, но что бы я там не делал, она мне не верит, и мне придется убедить ее. Ее недоверие, и в правду, затрагивает меня, хоть оно и оправданно.
У этой девушки очень красивые глаза в цвет карамельного сиропа и кишмиша. Я смотрю на нее, как она попивает белое вино и затягивается сигареткой. Улыбается. Ждет от меня что-то. Я молчу и наблюдаю за ней. Ее глаза очаровали меня. Она говорит, что я ее смущаю. Обвиняет в том, что я молчу, но она не понимает: молчание раскрывает людей больше, чем их разговоры между собой. Я открыт. Она закрыта. Я готов к близости, а нацелена лишь на пустой треп. Она рассказывает мне обо всем, что только вспомнит. В основном, это смешные истории из жизни. Я смеюсь. Улыбаюсь. Хмурюсь. Но все зря, если она закрыта. Все зря, потому что я думаю о своем пупсике.
Мы заказываем пиццу. Ждем ее около пятнадцати минут. Мы курим и разговариваем о счастье, любви, одиночестве, свободе, обо всем, кроме секса. Она слишком романтична для этого. Нам приносят пиццу. Наконец, можно вновь помолчать. Она ест кусок пиццы около четырех минут. Я справляюсь за три. Ем медленнее, чтобы через шестнадцать минут уже можно было попросить счет. Первый кусок, второй, третий, четвертый, счет!..
Моя любимая не пишет мне, больше не звонит. Обиделась, наверно. Я знаю, что она ждет моего звонка и думает, гадает... Я чувствую ее на расстоянии. Чувствую, как она злится на меня и ругается. Она знает, что у меня не может быть деловых встреч в субботу. Потому что это суббота. Наша суббота. Мы живем ради субботы. Мы дышим ради нее, потому что только в субботу мы целый день вместе, одни, я и она. Мы родились в субботу. Мы обещали друг другу умереть в субботу. И сегодня суббота. Но обычная. А я отвык от обычного.
Мы обнимаемся и прощаемся. Говорим друг другу холодное "пока" и желаем удачи. Я еду домой с большим грузом на сердце, полном вины и раскаяния, а пытливый ум придумывает себе оправдания. Один вопрос задавал я себе: простит ли она мне?
На следующий день я рассказал ей обо всем. Чувство вины было слишком едким и противным, чтобы молчать и продолжать обманывать. Она приехала ко мне ранним свежим утром, позвонила и сказала, что ждет у подъезда, а заходить ко мне не желает. Я быстро оделся и вышел на улицу. Мы пошли на наши любимые качели, которые хранили в себе память лучших дней, горячих ссор, слепой страсти и большой любви. Она села на качели и лениво закачалась. Попросила сигарету. Закурила... А я смотрел на нее и не знал, с чего начать. Страх быть непонятым идет бок о бок с заниженной самооценкой и внутренней недостаточностью. А моя измена не что иное, как сомнения в себе. Она казалось мне излишне спокойной, но не менее разбитой от вчерашнего дня. Отвержение самого себя вызвало гнев, что послужило первым импульсом для того, чтобы излить ей душу. Она не любила, когда я кричу, поэтому заплакала. И я смягчился. Я рассказал ей все: про страх не сдержать все обещания, про свое равнодушие к ней, про мою неискренность в своих чувствах, про девушку с карамельными глазами, про чувство вины. Её всю трясло, а во мне даже не нашлось сил обнять её. Она рыдала, всхлипывала, молчала... Я встал перед ней на колени и спросил у неё:
- Простишь меня, пупсик?
А она подождала минутку. Вытерла слезы и тушь, которая пощипывала ей глазки. Подтерла сопельки, поправила волосы и произнесла:
- А ты простишь меня, если я скажу тебе, что сейчас во мне как будто что-то сломалось?
И я понял, что совершил хоть и маленькую, но непростительную ошибку. И осознал, что только она достойна моей любви.
Тогда я обнял её...